Чуйская долина (стать взрослым) "глава 11-15"

Чуйская долина (стать взрослым)

Автобиографическая повесть

"глава 11-15"

Эдуард Михайлов.

глава 11 
 
   Удивительно быстро человек привыкает к новым обстоятельствам, особенно, когда они навязаны жизнью. Встреча с Алимом у кафе Буратино оказалась для меня соломинкой, за которую я хватался, утопая в этом огромном городе, где выжить в одиночку было сверх моих сил. С первых же дней пребывания среди беспризорников я открыл для себя мир, где дружба была настоящей, проблемы общими, а взаимоотношения равными. Царящая в сообществе атмосфера казалась мне такой стабильной и серьёзной, что на протяжении последующих лет я никогда не испытывал тех чувств и переживаний, которыми был наполнен тогда.
   Кто-то сказал, что стать зрелым мужем - это значит вновь обрести ту серьёзность, которой обладал в детстве во время игр.Мы тоже играли тогда во взрослую жизнь, повторить которую сегодня увы, не в силах... В среднем, нас было около десяти-пятнадцати пацанов, со всего Ташкента, кто в силу разных обстоятельств выбрал для себя уличную жизнь. По достижению 14-летнего возраста кого-то сажали на малолетку, других отправляли в специальные школы и училища закрытого типа, одним словом, коллектив наш время от времени редел и обновлялся. У большинства были родители, которые являлись пьяницами, либо жестокими тиранами по отношению к своим детям, и лишь двое из нас не имели их совсем. Кроме меня, чистым сиротой был Генка Хмырь, которого воспитывали в детдоме для умственно отсталых, и он никогда не знал, кто же были его родители. Все его воспоминания были так или иначе связаны с этим детдомом, где кроме побоев и тяжёлой рабской работы, он ничего не видел. Периодически Генка убегал оттуда и примыкал к нашей компании, пока его опять не вылавливали где-нибудь на базаре. Он был совершенно не приспособлен к жизни, и в итоге ему запретили покидать места обитания, поскольку он лишь притягивал к себе ментов и другие неприятности. Генка был худой, как скелет, но умудрялся есть больше всех нас, вместе взятых. Ни читать, ни писать он не умел, и вообще был крайне узколоб по части элементарного образования. Его держали как уборщика и сторожа в одном лице. Принеси-подай, иди на хер, не мешай. Возраст наш был примерно от 11 до 14 лет, и лишь однажды к нам прибился 16-летний парень. Звали его Коля, и он уже успел отсидеть около года на малолетке. Будучи в розыске, он случайно набрел на наше логово, и жил с нами около месяца, пока не пропал бесследно и навсегда. Он много рассказывал о знаменитой Таштюрьме, и колонии-малолетке, где работали на бумажном комбинате прямо в зоне, и какой это был тяжелый и нечеловеческий труд. Меня захватывали истории, связанные с тюремными понятиями, представления о справедливости в преступном мире, и еще масса неведомой мне доныне информации. В 12 лет я уже знал практически всё, чем жила тогда зона-малолетка, о прописках и мастях, беспределе и наказаниях, активистах и ментах... Жили мы поочередно в нескольких местах. Одним, зимним местом было большое чердачное помещение хлебокомбината, где вентиляционная шахта круглые сутки наполняла наше жилище запахом свежеиспеченного хлеба. Там было тепло, и сытно. С наступлением темноты мы спускались в цеха, где из емкостей с браком затаривались разными булочками и батонами. Сотрудницы не препятствовали нам, и, зная о нашем соседстве никогда не сдавали нас сторожам. С хлебом работают добрые люди, это я уяснил для себя еще тогда. Летом мы жили в большой, словно катакомбы, теплотрассе возле аэропорта. Там у нас была настоящая квартира, с диванами, креслами и даже люстрой, которые мы тащили туда отовсюду, где эти вещи плохо лежали. Мне очень нравилось это место. Ночью, выбравшись из люка на поверхность, мы любили сидеть с Алимом на земле, и смотреть, как взлетают и садятся огромные железные птицы. В такие минуты я пытался представить себе чувства человека, сидящего у иллюминатора и смотрящего сверху на Землю. Первый мой перелёт из Уфы в Москву я совершил в тридцать лет, и пусть это было ночью, но когда внизу показалась горящая огнями Столица, я вспомнил нас с Алимом, сидящих у люка теплотрассы Ташкентского аэропорта, и невольно пытался представить себе, каким же образом сложилась судьба этого человека теперь. Иногда, возвратившись с базаров под вечер, где мы промышляли мелкими кражами, вдруг обнаруживалось, что наше жилище заселено приблудшими бомжами, и это были моменты ожесточенной и бескомпромиссной борьбы за свою территорию. Мы, словно стая волчат, набрасывались на взрослых мужиков, всеми правдами и неправдами изгоняя их из нашего логова. С одиночками было легко, они сами извинялись и покидали занятое нами жилище, в крайнем случае, получив пинка под зад. А тех, кого было больше, приходилось откровенно брать на страх. Когда они слышали, что если не уберутся отсюда, их во сне обольют бензином и подожгут, то желание оставаться исчезало сразу, и навсегда.
   Угроза смерти в огне - сильнейший довод, не вызывающий желания его оспорить и, судя по тому, что дальше этого дело не доходило, - ещё и крайне действеннный. Подобных укромных мест у нас было несколько по всему городу, и там, где нам попадался пригодный для жилья уголок,мы пытались вить свои гнезда. Даже один раз намеревались поселиться в стоящем на постаменте танке, возле здания Штаба Военного Округа, да не смогли открыть люк. Кстати, округ назывался ТУРКВО, что переводилось как Туркестанский Краснознамённый Военный Округ, при том, что сам Туркестан исчез с карты мира ещё в гражданскую, вместе с басмачеством. Восток, одним словом. Идеи социализма здесь понимались исключительно на узбекский манер. Днем мы пропадали на базарах, Алайском, Фархадском, Зелёном и других, которые по своим масштабам занимают огромные площади и похожи на большие, шумные города. За очень короткое время, я понял, что в этом мегаполисе невозможно умереть с голоду. Ташкент действительно Хлебный Город. Здесь мы промышляли мелким воровством, используя организованные и не дающие осечек схемы, детально писать здесь о которых было бы нечестно по отношению к тем пацанам, что сегодня ведут тот же образ жизни. Занимался нами специальный отдел по борьбе с детской преступностью, где в штате состояли молодые и спортивные оперативники. На всех нас были заведены личные дела, и визуальное знакомство с ментами давало преимущество как им, так и нам. Устраивая облавы на нас, опера часто маскировали внешность, однако и мы не отставали в этом смысле, и бродили по базарам, прибившись к какой-нибудь старушке, и зорко поглядывая по сторонам. Система оповещения внутри сообщества была поставлена очень хорошо, и работала эффективно, а потому все наши запалы случались, что называется, с поличным, с вызовом милиции. Злые от того, что в связи с нашим несовершеннолетием приходилось закрывать множество уголовных дел, менты кричали в отделении: ''Скорее бы вам по четырнадцать исполнилось, уроды! В лагеря позакрывать, и забыть навсегда''... При этом доставалось нам по полной. Менты лупили нас словно взрослых, отчего в приёмник нас привозили синих, будто измазанных чернилами. Кого-то ждал детдом, кого-то спецшкола, а некоторых возвращали родителям, но в скором времени, мы опять собирались вместе на сборном пункте, под вывеской кафе «Буратино», и все начиналось сначала. Так прошло без малого два года, описывать подробно события которых заняло бы очень много времени и пространства, однако не желая далеко отходить от сути повествования, скажу лишь, что уличный образ жизни, к которому я быстро привык, сформировал во мне качества, с которыми я не смогу расстаться уже никогда. Плохо это или хорошо - не предмет моих размышлений на этих страницах. Это данность и попытка понимания того, как проходило становление моей личности.
 

 
глава 12
 
   Всё основное время мы с Алимом старались держаться вместе, как на базарах, так и в быту. И вот, возвращаясь как-то под вечер с очередного промысла, на подходе к нашему жилищу я замешкался, пропустив Алима вперед. Как только он свернул за угол дома, тут же раздались его истошные крики. Алим всегда орал благим матом, когда кто-либо пытался ограничить безумно любимую им свободу. Я напрягся и осторожно выглянул из-за угла. Двое молодых инспекторов прижали моего друга к земле и вязали руки верёвкой. Нас почему-то всегда вязали именно верёвками. Наверное, в силу нашего возраста, наручники нам тогда ещё не полагались. Неподалёку стоял их УАЗ, водитель которого заметил меня и закричал, указывая пальцем в мою сторону. Я рванул с места во весь опор, и один из ментов устремился за мной в погоню. Этот молодой инспектор молча преследовал меня два квартала, и молчание его было более страшным, если бы он что-нибудь кричал мне вслед. Надо сказать, такое количество адреналина за раз моему организму приходилось вырабатывать не так уж и часто. Несмотря на преимущество в объёме его лёгких перед моими, победила юность. Перебежав через дорогу с интенсивным движением, я остановился и обернулся. Мент стоял, раком уперев ладони в колени, и тяжело дышал. Я тоже был порядком обессилен бешеной гонкой, и какое-то время мы смотрели друг на друга, переводя дух. Мент кивнул мне, приглашая подойти, а я отрицательно мотнул головой. Потом он сделал резкий шаг вперед, будто опять срывается с места. Я отпрянул назад на несколько метров, но это был лишь пугающий маневр. Сил бежать дальше у него просто не осталось. Тяжело выпрямившись, инспектор развернулся и медленно побрел во дворы, откуда мы выскочили, а я, увидев рядом бетонный забор какой-то производственной базы, перемахнул через него и легко затерялся на её огромной территории. Позднее, стоя на задней площадке троллейбуса и придя в себя после пережитого, мой мозг лихорадочно искал ответы на возникшие вдруг вопросы и, не находя их, всё глубже погружал меня в тупиковое состояние. Было очевидным одно: облава возле нашего логова не выглядела случайной. Бедолага Алим... Его наверняка сейчас лупят, как Сидорову козу в отделе... Кого еще взяли? Кто уцелел? Будучи загруженным этими мрачными мыслями, я двигался в сторону запасного жилища, в ту самую теплотрассу у аэропорта и, выпрыгнув из рогатого на конечной остановке, где необходима была пересадка, нос к носу столкнулся с Витькой Кривым. Этот пацан моего возраста частенько тусовался в нашем кругу, когда родители его уходили в длительный запой. С бельмом на глазу, несколько меланхоличный тип, он в целом был добрым парнем, хотя и туго соображал, за что спасибо генам родителей-алкоголиков. Уже неделю он жил с нами, и этот факт красноречиво говорил о положении в отчем доме.
- Ты куда?! - произнесли мы в унисон и рассмеялись. Затем я поведал ему о том, что при облаве связали Алима, и что я направляюсь в аэропорт.
- Не ходи туда! Там тоже всех повязали! - буквально ошарашил меня Кривой.
- Откуда знаешь? - я почувствовал, как адреналин начинает наполнять мою кровь.
- Так я там был. Чижа, и еще трех пацанов взяли. Я тех не знаю. В отдел привезли, по спискам пробили, и меня выпустили, а они остались. Только оттуда и еду. Поджопников надавали, козлы! - с потерянным видом Кривой чесал ягодицу и смотрел на подошедший троллейбус. Это был его маршрут.
- Ладно, ехай домой. Ты меня не видел.
В отвратительном настроении я пересек дорогу и присел на лавке незаметной трамвайной остановки. Всё смешалось в моей голове. Как же такое могло произойти, чтобы облавы прошли сразу в нескольких местах? За два года подобное произошло впервые, и было ясным, как божий день, что нас кто-то тупо сдал. Этим КТО-ТО мог быть только СВОЙ. В городе было ещё несколько мест, где мы иногда устраивались на ночлег, но переться туда при таких обстоятельствах было бы непростительной глупостью. Хотя за минувшие два года я сильно повзрослел, и уже не представлял себе того одиннадцатилетнего, беспомощного пацана, всё же, на какой-то момент меня охватила знакомая с того ещё времени, растерянность. Оставшись один, без стаи, я вновь почувствовал свою ничтожность перед опасностью окружающего мира. Подошедший к остановке трамвай № 27 быстро вывел меня из ущербного состояния. Это был единственный трамвайный маршрут, связывающий центр города с Кара-камышем. Вот то, что мне сейчас нужно! Без колебаний я запрыгнул в вагон и под скрежет стали покатил туда, где не появлялся целых два года с тех пор, как вылез из окна детской комнаты милиции. Готов ли он к встрече своего блудного сына, родной, и забытый до поры Кара-камыш ?..
 
 
глава 13
 
   Июньское солнце уже садилось за горизонт, когда трамвай, рассыпая искры, подходил к кварталу, где я родился и вырос. Было ещё достаточно светло, и пока красно-желтый железный монстр огибал по большой петле весь район, я с волнением в груди пытался представить себе, как вновь ступлю на знакомые издавна улочки. Прошедшее время казалось бесконечно длинным, будто я не был здесь тысячу лет. Что и как там теперь? Во дворе я появился около полуночи и сразу обратил внимание, что света в окнах нашей квартиры не было. Пожалуй, можно было опять вскарабкаться на балкон и переночевать до утра, а там будет день, и будет пища. В самой дальней части двора располагалась беседка, где, как и раньше, горела тусклая лампочка. Обычно до десяти вечера там играет в лото или домино взрослое поколение, а после их место занимает молодёжь, о которой я упомянул в самом начале повествования. Вот и сейчас там сидели Вовка-сосед, неимоверно вымахавший, и ожидающий призыва в армию, Саня-десантник, освободившийся из лагеря Шухрат, и еще один парень по прозвищу Доктор, который был мне до этого не знаком.
- Ни хера себе! Ты как здесь, какими судьбами? - строгим тоном, будто он был моим старшим братом, спросил повзрослевший Вовка, когда я приблизился к ним. Саня и Шухрат тоже узнали меня, и я вкратце рассказал им о своем образе жизни, и той ситуации, что произошла сегодня. Говоря о себе, я обратил внимание на то, с какой серьезностью слушают меня эти взрослые парни, символы мужества и уважения в нашем дворе. За последние два года некому было сказать мне о том, как я повзрослел, и лишь сосредоточенное молчание знавших меня с детства ребят, интуитивно и без слов обозначало эту разницу.
- Куда же ты теперь? - поинтересовался Шухрат. Он сильно изменился. Скуластое лицо и жёсткий взгляд выдавали сильный, закалённый лагерной жизнью характер. Говорил он кратко, но веско, как человек, привыкший взвешивать каждое слово. Я ответил ему, что планирую взобраться через балкон в свою квартиру, испытанным когда-то им же методом, переночую там, а уже новый день что-нибудь принесёт. Ведь утро вечера мудренее.
- Там живут другие люди, - сказал вдруг Вовка, чем поверг меня в некоторую растерянность. Прошло целых два года. Я почувствовал себя наивным. Мне видимо было удобно думать, что жизнь в родных стенах прекратилась с уходом мамы, и вся субъективность подобных переживаний сейчас раскрывалась для меня во всей своей полноте. В это время Доктор начал забивать мастырку. Высокий черноволосый парень, он был сыном военного хирурга и учился в медицинском университете. Военный госпиталь в районе речки Кара-су (Чёрная вода) на другой окраине Ташкента был пристанищем раненых солдат, участников начатой недавно войны в Афганистане. Работы для отца-хирурга было много, что к тому же способствовало великолепной практике отпрыска. Помогая отцу и повышая собственную квалификацию, Доктор по неволе знакомился с ранеными и знал многое из той страшной правды о войне, недоступной тогда для обычных граждан. Знакомства с солдатами и офицерами, помимо информированности о ходе боевых действий, приносили Доктору и иную пользу, в силу чего план, который он сейчас старательно забивал, имел афганское происхождение. Доктор жил в частном секторе, и в наших краях появился благодаря дружбе с Андреем, 17-летним парнем, который в настоящее время находился под следствием в Таштюрьме, и через него сдружился с нашими ребятами. Пущенная по кругу мастырка обходила меня стороной, и, привыкший к равным отношениям в стае беспризорников, я чувствовал себя обезличенным. В тот момент мне не столько хотелось покурить план, сколько ощутить атмосферу равных по значимости людей, к которой я привык за последнее время. Хотя я и считал себя тогда уже повзрослевшим, но мне ещё было невдомёк, что у этих парней было что терять. У них были дома и семьи. Когда все начали расходиться, Доктор сунул мне что-то в карман рубашки, тихо сказав: « Не бухай только»... Оставшись один, я вынул из кармана трехрублевую банкноту, и мне стало очень грустно. У меня тоже, как и у них, когда-то был дом, была мама, а теперь мне совершенно некуда идти. Кто виноват в этом, и почему именно я???
Посидев какое-то время в беседке, я вошел в подъезд. Дверь некогда нашей квартиры была другой. Уткнувшись лицом в щель косяка, я полной грудью вдохнул в себя воздух и не ощутил знакомого запаха. Всё вокруг было чужим. Даже ступени лестницы, много лет тертые моими ногами, теперь казались совершенно чужими. Лишь дверь Вовкиной квартиры была прежней, из крепкого дуба, с потускневшим от времени лаком, и стальная дверца электрической щитовой издавала всё тот же предательский скрежет. Вот и металлический уголок, за которым Вовка прятал от матери сигареты. Сегодня здесь лишь покрытая толстым слоем пыли пустота. Вовка стал взрослым. Куда же идти поздней ночью? В школу! Там можно переночевать на матах в спортзале... Подойдя к знакомым с первого класса большим стеклянным дверям, я обнаружил их замкнутыми цепным замком, что говорило об отсутствии внутри сторожа.Обойдя здание школы и заметив со стороны внутреннего двора открытые на втором этаже окна коридора, я забрался туда по стоящему рядом ветвистому дереву. Спустившись в спортивный зал, я почувствовал острый запах свежей краски. В школе проходил ремонт, и неудивительно, что сторож не мог ночевать в таком удушливом помещении. Матов не было, видимо, их перенесли в раздевалки, которые были заперты. Пройдя по темному и пахнущему краской пустому залу, я качнул свисающий с потолка толстый канат, по которому карабкался когда-то. Железная скоба жалобно скрипнула где-то высоко над головой. Во время каникул, да к тому же ночью, атмосфера школы казалась совершенно необычной. Я шел по коридору, и на ходу дергал ручки запертых классов. Открытым оказался лишь один - класс физики. Там тоже пахло свежей шпаклевкой, и скорее всего утром здесь начнется покраска. Устроившись на широком учительском столе, со стопкой учебников под головой, я вновь окунулся в знакомое некогда состояние. Здравствуй, Одиночество! На улице начинало светать, и портретные образы Эйнштейна, Ломоносова и Нильса Бора с каждой минутой становились более узнаваемыми. Когда первый луч солнца коснулся усов Великого Альберта, я провалился в сон. Мне снилась мама, провожающая меня в школу. Мы подходили с ней к парадному, где обычно стоят комсомольцы, проверяющие наличие сменной обуви, но к великому моему ужасу на этом месте оказались Юсуп и Хайрулла. Заметив их, я резко развернулся, чтобы убежать прочь, но мама преградила мне путь.
- Не бойся! Они не тронут тебя, ведь я рядом, - она улыбалась, и её голос действовал на меня успокаивающе. Открыв пакет и продемонстрировав инспекторам сменку, я вошел в фойе и обернулся. Мама осталась снаружи, и махала мне рукой. От нее исходили радостные чувства теплоты и надежности. Я молча махал ей в ответ...   
 

 глава 14.
 

   Ближе к обеду меня разбудил шум на улице. Выглянув из окна класса, я увидел внизу людей, которые были одеты в заляпанную побелкой робу. Пора уходить отсюда. Спустившись по дереву вниз, я перелез через школьный забор, и оказался возле речки с быстрым течением и ледяной водой. Умывшись, и нащупав в кармане хруст трехрублевой купюры, я направился в сторону магазина, где купил хлеба, банку консервов, бутылку лимонада и сигареты. Покончив с нехитрой трапезой в одном из тенистых дворов, я вернулся на речку и, присев на песчаном берегу пляжа, закурил. Купающихся было не так много, поскольку солнце стояло в зените. Основная масса отдыхающих будет здесь лишь к вечеру. На том берегу, против меня сидел с удочкой какой-то наивный сопляк. Кто же ловит рыбу вблизи пляжа? Я вспомнил свои первые побеги от инспекторов, и меня невольно охватило беспокойство. Кара-камыш, как и прежде, вновь показался мне опасным. Куда же теперь?
   Скрип велосипедных педалей сзади отвлек меня от мрачных мыслей и, обернувшись, я не сразу понял, кто стоит передо мной. Если бы не круглая, словно глобус, голова и торчащие пельменями уши, я никогда бы не узнал его. Как же он вымахал! Марсик! Какое-то время мы восхищенно осматривали друг друга, и по реакции друга детства было ясно, что я тоже заметно изменился.
- Ты где сейчас? - спросил он наконец. Продолжая улыбаться, я ответил:
- Да нигде! Ночью только приехал. В школе спал.
- Так айда ко мне! Родичи в Крым уехали к бабке, еще три недели не будут... Сама Судьба посылала мне Марсика, которому было скучно в опустевшем на летние каникулы дворе, и он тоже нуждался во мне, как лучшем средстве от одиночества.
- Меня менты будут искать, Марсель, - сказал я ему серьезно.
- Да брось, кому ты теперь нужен! - он был весел, и, казалось, не понимал всей серьёзности моего положения. Однако дальнейшие его слова начали постепенно обретать для меня конкретный смысл.
- Во-первых, в вашей квартире давно живут другие люди, и ты больше не прописан в этом районе. Во-вторых, в детской комнате милиции поменялись все сотрудники. Новый начальник пришёл и своих привел. Сказанное Марсиком начинало действовать на меня успокаивающе.
- Значит ни Юсуп, ни Хайрулла больше не работают там? - переспросил я, желая еще раз услышать от друга хорошую новость.
- Говорю же, все сменились. Анжела ведь утонула...
- Как утонула!? - я буквально остолбенел от такой новости.
- А так. Прошлым летом ещё. Поплыла на тот берег, и ушла под воду. Может, за корягу зацепилась, а может, судорога свела. Два дня водолазы искали, и пляж закрыли на это время. Столько ментов здесь я ещё не видел. Говорят, пьяная была. Вон там! - Марсик показал рукой на середину узкой, всего метров двадцать речки, чуть правее от того места, где мы стояли. Я посмотрел туда с каким то странным, неприятным чувством. Ну и судьба же была уготована Анжеле... Не приведи Господь!
- И что, нашли её водолазы? - я не мог отвлечься от этой шокирующей мое воображение новости.
- Нет, не нашли. Сама всплыла через несколько дней. Унесло аж за дамбу...
- Слушай, а кто живет в нашей квартире? - решил наконец сменить я тему.
- Мент живет.Жена и маленькая дочка. Узбеки. Капитан, и начальник какой-то ихней комендатуры в центре, - ответил Марсик. Да уж… И здесь - мент. Тоже Судьба...
-Инспекторов знаешь на морду? - спросил я.
- Знаю. Часто в школу приходят. Активистов в ЮДМ ищут, - смеялся Марсик.
- И как, многие вступают? - в свою очередь улыбался я,
- Ну прям! Ты же знаешь наших пацанов. Пара комсомолок дебильных если только, и те ради значков. Нацепят на фартуки, и ходят, как ебанашки. Все им в след кричат: «ЮНЫЕ ДУРЫ МИЛИЦИИ!!!» - Марсик смеялся знакомым мне с детства смехом, и моё настроение поднималось с каждым мгновением. Я наконец почувствовал себя ДОМА.
- Поехали, покажешь ментов,- я запрыгнул на рамку старого велика, и мы покатили к детской комнате милиции. Минут через сорок нашего ожидания во дворе к подъезду наконец подъехала все та же бежевая «Нива» , из которой вышли трое узбеков. Пока они вытаскивали из багажника какие-то коробки, я внимательно вглядывался в их лица. Тратить на их описание время и чернила я, пожалуй, не буду. Менты как менты. Они и в Африке узнаваемы. Настроением моё было, наверное, самым лучшим за последние дни. Встретил Марсика и визуально, в одностороннем порядке познакомился с теми, кто представляет для меня угрозу. Жизнь продолжалась!

 
глава 15 
 
   Трёхкомнатная квартира Марсика была обставлена богато и со вкусом. Мебель из хороших материалов, ковры и огромный цветной телевизор (необычайная редкость тех лет) производили на меня сильное впечатление, особенно после жизни в подвалах и теплотрассах, а домашняя пища, приготовленная Гулькой, казалась изысканнейшим деликатесом. Ближе к полуночи я вытянул Марсика на улицу. В беседке, куда машинально вели меня ноги, находились все четверо вчерашних парней и, поздоровавшись с ними, мы с Марсиком присели рядом. Разговор был скучным, и очень скоро стало понятно, что сегодня никому не удалось раздобыть травы.
- У Андрюхи приговор в среду. Кто поедет? - спросил Шухрат.
- Если Светка в больницу не ляжет, то поеду. А если ляжет, то придется с ребенком сидеть,- задумчиво ответил Саня, разглядывая свои шлёпанцы сорок пятого размера.
- Я обязательно буду на суде. Батя сказал, что переговорил с кем надо. Посмотрим, - откликнулся на вопрос Доктор.
- Мы с зятьком договорились на рыбалку ехать, так что у меня не получится, - сказал Вовка и добавил, обращаясь к Доктору. – Батя-то твой, чё конкретно говорит?
- Да ничего он не говорит,- ответил Доктор с некоторым раздражением. – Сказал, что переговорил с кем надо, и всё. Не буду же я задавать лишних вопросов. Там, на их уровне, много слов не говорят. По результатам и видно будет, что да как.
По всему было видно, что речь шла об имеющем хорошие связи отце Доктора, который по просьбе сына хлопотал за Андрея. Мы молча курили с Марсиком и внимали словам старших.
- Сегодня Кабула встретил на мосту, - говорил Шухрат. - Глаза, как у корейца, хоть спички вставляй. Спросил его, где чего купить можно, так он дурака включил, будто не понимает о чём речь,- Шухрат зло сплюнул под ноги.
- Да он вечно обшампуренный, змей! Семенчик же над ним живет, рассказывал, что в огороде куст культурки стоит под два метра, - отозвался Вовка. - Семён говорит, хотел крючком пару головок зацепить, уже и проволоку приготовил, да как увидел внизу на балконе Кабула карабин, так и передумал.
Все вяло засмеялись, после чего возникла пауза. Настроение было явно не на высоте.
- Это не тот Кабул, что змеев продавал? - вступил наконец я в общий разговор.
- Тот самый. Он их и сейчас продает, - лениво ответил Шухрат.
Кто же не знал Кабула в нашем квартале?! Невысокий, с большим как арбуз животом, этот киргиз на протяжении многих лет был для всей малышни в округе величайшей знаменитостью. Всё его большое семейство занималось на дому изготовлением и продажей воздушных змеев. Я помню, как мама давала мне 25 копеек, и через некоторое время я уже стучал в дверь квартиры на первом этаже, пока её не открывал кто-нибудь из отпрысков Кабула, молча принимая деньги, и так же молча отдавая волшебного змея. На обратном пути, прижав это чудо из кальки и веника к груди, хотелось бежать скорее домой, но боязнь сломать хрупкую драгоценность побеждало чувство нетерпеливости поскорее запустить его в небо. Красивых воздушных змеев делал этот волшебник-Кабул. Общие и на три четверти пустые разговоры вскоре всех утомили, и компания начала расходиться по домам. Когда мы с Марсиком остались вдвоем в беседке, я спросил его:
- Ты со мной пойдешь, или домой?
- А ты куда??? - удивился тот.
- К Кабулу,- какое-то мгновение я смотрел, как друг детства в нерешительности чесал свой бритый затылок, и добавил:
- Ладно, вали домой. Я скоро приду.
Развернувшись, я быстрым шагом направился в противоположную от двора сторону.
- Погоди! Я с тобой...
Он нагнал меня через несколько метров. Надо сказать, по своей натуре Марсик не был склонен к авантюризму и всегда старался обходить острые углы. Не был,.. пока не встретил меня... Молча и быстро мы пересекали границу кварталов. Сегодня воздушные змеи уже не вызывали в наших сердцах щенячьего восторга, и Кабул перестал быть волшебником. Мы выросли из тех штанишек. Мы стали взрослыми. Огород Короля Змеев примыкал к балкону первого этажа и являл собой обнесённый со всех сторон высокой стеной живой изгороди палисадник. Узкая, из толстых железных прутьев калитка была опутана поверху егозой, а в скобах болтался массивный замок. Окна балкона были открыты, и оттуда раздавался нечеловеческий храп. Не мудрено, что Кабул спал на балконе, поскольку внутри квартиры такие звуки легко и быстро свели бы с ума всё его семейство. Двадцати минут осторожного ковыряния гвоздем в замке хватило, чтобы осознать бесплодность этого занятия. Настроение заметно понижалось. Сидя возле ненавистной калитки на корточках, мы с Марсиком напряженно размышляли над тупиковой ситуацией, и лишь доносящийся с балкона зверский храп время от времени вторгался в наше сознание, повышая адреналин.
- Смотри! - возбужденно прошептал Марсик, указывая рукой в тёмную пустоту под балконом. Приглядевшись внимательно, я заметил чёрный квадрат вентиляционного отверстия подвала прямо под балконом. Эта дыра была способна пропустить сквозь себя моё тело, отчего настроение мгновенно поднялось.
Дома наших кварталов были однотипной планировки, и мы отлично знали, что входы в повал ведут из второго и предпоследнего подъездов. Поднявшись на ноги, мы без слов двинулись ко второму, где с сожалением обнаружили глухую железную дверь с английским замком, проникнуть через которую в подвал не было никаких шансов. Следующий вход имел решётчатую дверь и навесной замок, безуспешно покопавшись в котором, мы в итоге отогнули прутья и пролезли в подвал, ободрав на рубашках все пуговицы. В полной темноте мы продвигались к середине дома, пока наконец не оказались перед огородом, где между двух вишен, прямо против нас росла великолепной красоты ёлка конопли. Киргизы в то время считались самыми продвинутыми специалистами по культивированию конопли, поливая почву какими-то известными только им присадками. Вот и растущая перед нашим взором красавица имела около двух метров в высоту и головки размером с кулак. Обернувшись назад, я заметил точно такой же синеющий квадрат вентиляции, выходящий на заднюю часть дома.
- Уходим через нее. Жди здесь, я подам, - сказал я Марсику и вылез в огород. Храп с балкона обрёл эффект близости, и моё сердце заметно ускорило свой ритм. Осторожно ступая, я приблизился к ёлке и развернулся лицом к окнам. Три верхних этажа зияли черной пустотой, и лишь балкон Кабула имел остеклённую раму, открытые окна которой, вкупе с чудовищным храпом отнюдь не внушали мне спокойствие. Впрочем, я уже стоял возле ёлки и сожалел, что не подумал об остром предмете в виде осколка стекла. Придётся ломать. Из темноты подвала белели оттопыренные уши Марсика, который с замиранием сердца наблюдал за моими действиями. Пора! Я взялся за ствол и потянул ёлку книзу. Раздался громкий треск, и я затаился, прижав куст к земле. Храп прекратился. Я боялся даже вздохнуть. Прошло полминуты, и Кабул вновь захрапел. Ствол не ломался. Откуда мне тогда было знать, что пенька вообще НЕ ЛОМАЕТСЯ! Следуя закону физики, я начал сгибать елку в обратном направлении, однако там была изгородь, и куст уперся в нее. Я начал тянуть её к земле, и тут раздался такой громкий треск, от которого меня охватила паника. Я прыгнул обеими ногами на место предполагаемого излома, но ствол не ломался. Я прыгнул ещё раз и, скользнув по нему пятками, сильно грохнулся на спину. В этот момент я буквально сошел с ума! Мне было плевать на Кабула, который наверняка уже проснулся, и какие-то мгновения собирал в кучу сонные мозги, но раздавшийся следом грохот падающей на балконе посуды резко привел меня в чувство: Кабул вскочил на ноги! Схватив ёлку за макушку, я рыбкой нырнул под балкон, и в это же мгновение за моей спиной один за другим прогремели два выстрела. Вместо того, чтобы передать как было оговорено ёлку другу, я сжимая её мёртвой хваткой, словно пуля вылетел через подвал на другую сторону дома. Только здесь , переведя дух, я заметил стоящего рядом Марсика, у которого были огромные, словно блюдца, испуганные глаза. Подхватив елку, мы понеслись прочь. - Вот черт! - соображал я на бегу. - Ёлка то, легко выходит с корнем! Чуть потяни кверху, и готово! Спустя пятнадцать минут мы сидели под мостом через речку, на нашей территории, и дико хохотали, вспоминая минувшие события. Единственно правильная реакция, чтобы выгнать пережитый накануне страх. Марсик говорил, что Кабул орал, как раненый ишак. Надо же, а я кроме выстрелов ничего и не слышал. Забросив наш трофей на крышу железного гаража, я взял с Марсика слово, никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывать об этой истории. Он был крайне воодушевлён. Ещё бы! Такого экстрима мой друг никогда не испытывал. Вот теперь можно было идти домой и уснуть в мягкой постели с чувством проведённого не напрасно времени.
 
дальше глава16-20
Приветствую Вас Гость